Война в Иране показала пределы влияния Кремля и зависимость России от Китая

Обострение войны в Иране стало показательной проверкой для российской внешней политики. Российский президент оказался фактически на заднем плане: его редкие заявления почти не сказались на развитии событий, что наглядно демонстрирует реальные масштабы влияния страны на мировые процессы.

Иранская кампания закрепила образ современной России как державы второго эшелона: несмотря на агрессивную риторику, она все чаще выступает объектом внешних решений, а не их инициатором. При этом Россия по‑прежнему остается опасным игроком, но заметно отсутствует там, где заключаются главные мировые сделки.

Представители российского руководства на международной арене регулярно атакуют западных союзников, пытаясь играть на противоречиях между США и Европой и демонстрируя уверенность в будущей зависимости ЕС от российских энергоресурсов.

В публичных заявлениях европейских лидеров клеймят поджигателями войны и «лидерами хаоса», а в адрес Лондона, Парижа и Берлина звучат попытки выставить их слабыми и разобщёнными. Однако подобная риторика контрастирует с реальным положением самой России.

По оценкам профильных аналитических центров, страна погружена в затяжную и крайне дорогостоящую войну в Украине, последствия которой могут надолго подорвать общество и экономику. Европейские эксперты также характеризуют отношения Москвы и Пекина как глубоко асимметричные, в которых Китай располагает значительно более широкими возможностями для маневра, а Россия выступает младшим и зависимым партнером.

В то время как отдельные союзники по НАТО в ряде случаев позволяют себе не соглашаться с Вашингтоном, Москве гораздо сложнее игнорировать интересы Пекина. На этом фоне особенно показательно падение энергетической зависимости Евросоюза: по данным Европейской комиссии, доля российского газа в импорте ЕС сократилась с примерно 45% в начале войны до около 12% к 2025 году, а блок уже принял курс на поэтапный отказ от оставшихся поставок. Это резко уменьшает главный рычаг давления России на Европу.

Фактически Кремль настаивает на слабости Британии, Франции и Германии, тогда как именно Россия связана войной в Украине, ограничена в отношениях с Китаем и почти выведена из энергетического будущего Европы. Агрессивная риторика в таких условиях скорее выглядит признанием собственной уязвимости, а не демонстрацией силы.

Одним из самых показательных эпизодов иранского кризиса стало посредничество Пакистана, который помог согласовать прекращение огня и взял на себя подготовку следующего раунда переговоров. Ключевая дипломатия пошла не через Москву, а через Исламабад, и Россия не оказалась в центре процесса даже тогда, когда будущее ее ближайшего союзника на Ближнем Востоке стояло под вопросом.

В итоге Россия предстает скорее державой‑наблюдателем с собственными интересами, чем незаменимой силой урегулирования. Ей явно не хватает доверия и авторитета, чтобы играть роль кризисного менеджера.

Сообщения о возможной передаче российской разведки иранской стороне для ударов по американским целям в Белом доме восприняли без особой реакции — не потому, что такие данные нелепы, а потому, что они почти не влияют на обстановку на земле. Аналогично и подписанное в начале 2025 года соглашение о стратегическом партнерстве между Москвой и Тегераном оказалось далеким от пакта взаимной обороны, демонстрируя, что ни одна из сторон в действительности не способна гарантированно прийти на военную помощь другой.

Главный аргумент в пользу растущего влияния России в сложившемся кризисе связан не со стратегией, а с экономикой. Доходы от экспорта нефти увеличились на фоне роста цен, вызванного сбоями в Персидском заливе, а также после частичного смягчения американских ограничений на российские поставки. Дополнительные поступления стали следствием не дипломатического успеха Москвы, а изменения политики Вашингтона и общей турбулентности на рынке.

До этого притока денег экспортные доходы резко упали, бюджетный дефицит становился политически рискованным, а расчеты показывали, что война в Иране фактически удвоит ключевые налоговые сборы от нефти в апреле — до приблизительно 9 млрд долларов. Для российской экономики это существенное облегчение.

Однако подобный результат нельзя считать доказательством «глобального первенства». Оппортунистическая прибыль еще не означает наличие устойчивых рычагов влияния. Страна, чьи доходы зависят от решений других крупных игроков, остается скорее случайным выгодоприобретателем чужой политики, чем автором собственных правил игры. И такая конъюнктура может быстро измениться.

Куда более серьезной проблемой становится уменьшение маневра в отношениях с Китаем. Европейские аналитические структуры указывают на явно неравномерную зависимость, при которой Пекин получает «асимметричную стратегическую гибкость».

Китай способен скорректировать курс, если издержки союзничества вырастут. Для России пространство выбора значительно уже: она гораздо сильнее опирается на китайские товары, рынки и возможность продавать подсанкционную нефть в Пекин, чтобы финансировать войну в Украине.

Подобная картина гораздо точнее описывает реальную иерархию, чем привычные клише об «антизападной оси». В нынешних условиях Москва не является равной Пекину стороной, а выступает более стесненным партнером, чьи внешнеполитические возможности ограничены интересами Китая.

Это может особенно проявиться во время перенесенного визита президента США Дональда Трампа в Китай, намеченного на середину мая. Для Пекина высший приоритет — управляемые и предсказуемые отношения с Вашингтоном, который рассматривается как главный соперник и одновременно ключевой экономический партнер.

Стратегическое сотрудничество с Россией остается важным элементом внешней политики Китая, но в конечном счете уступает по значимости контролю над отношениями с США, затрагивающими основополагающие интересы Пекина: Тайвань, ситуацию в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировую торговлю и инвестиции. Россия в этой конфигурации существует под своеобразным «потолком», заданным китайскими приоритетами, и не может претендовать на роль вершины мирового порядка.

Тем не менее у российской стороны остаются инструменты давления, хотя ни один из них не способен в одиночку изменить архитектуру международных отношений. Москва по‑прежнему может усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, вмешательство в политические процессы, экономическое принуждение и эскалацию риторики, включая более прямые намеки на ядерный шантаж.

В рамках войны в Украине Россия способна наращивать военное давление, пользуясь периодами дипломатического тупика и задействуя новое вооружение, включая гиперзвуковые системы. Одновременно возможна более глубокая скрытая поддержка Ирана в затянувшемся конфликте, что повышает издержки для США, но может легко перечеркнуть любые зачатки разрядки в вопросах санкций и украинского досье.

Все это представляет собой реальные угрозы, но по сути остается тактикой «спойлера»: государство усложняет жизнь оппонентам, но не определяет глобальную повестку и не диктует желательные для себя изменения за счет подавляющего экономического или военного превосходства.

У нынешнего российского руководства по‑прежнему есть определённый набор «карт», однако это скорее арсенал игрока со слабой рукой, который всё больше опирается на блеф, демонстративные жесты и создание хаоса, а не на способность задавать правила игры для остальных.

На фоне внешнеполитических ограничений усиливается воздействие войны и санкций на экономику России. По оценкам экспертов, удары по инфраструктуре и энергетическому сектору, а также ограничение доступа к западным технологиям и рынкам приводят к заметному сокращению добычи нефти и росту издержек добывающих компаний.

Отдельного внимания заслуживает и визовый режим в отношении участников боевых действий в Украине: в европейских структурах обсуждаются инициативы по ограничению въезда россиян, воевавших против Украины, что может еще сильнее сократить личную мобильность и политические возможности для тех, кто вовлечен в конфликт на стороне России.