«Интернет — это уже не роскошь». Как блокировки и мобильные отключения меняют жизнь российских подростков

Имена всех героев изменены из соображений безопасности.

«Я установила „Макс“ один раз ради результатов олимпиады — и сразу удалила»

За последний год ограничения в интернете стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и постоянное раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы закроют следующими и как это отразится на жизни. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой же роли, как для подростков: он для нас и пространство общения и развлечений, и важный инструмент для учебы. Когда именно эти люди вводят жесткие ограничения, их авторитет, наоборот, падает.

Блокировки на практике сказываются на всём. Когда приходят сообщения об угрозе с воздуха, мобильный интернет на улице просто перестает работать — невозможно ни с кем связаться. Я пользуюсь неофициальным клиентом для мессенджера, который способен работать без VPN, но на устройствах Apple такие приложения все чаще помечают как небезопасные. Это пугает, но продолжать пользоваться чем‑то приходится, потому что обычный доступ на улице часто недоступен.

Ежедневная рутина превратилась в постоянное переключение: включить VPN, чтобы открыть одну соцсеть; выключить — чтобы заработала другая; снова включить — ради видеоплатформы. К этому добавилось еще и то, что сами VPN‑сервисы периодически блокируют, приходится бесконечно искать и тестировать новые.

Отдельная проблема — видеосервисы. Я выросла на крупной международной видеоплатформе: там мои любимые авторы и большая часть полезной информации. Когда её начали замедлять, было ощущение, будто у тебя забрали кусок жизни. Тем не менее я продолжаю смотреть ролики через обходные способы и читать каналы в мессенджерах.

Музыкальные платформы тоже меняются. Исчезают отдельные треки и альбомы, на которые начинают распространяться новые законы, и приходится искать аналоги в других приложениях. Раньше я пользовалась крупным российским сервисом, сейчас часто перехожу на зарубежные площадки и думаю, как оплатить подписку, если она официально недоступна.

Иногда блокировки прямо мешают учебе. Когда в определённые дни интернет переводят на режим «белых списков», даже образовательные ресурсы могут не открываться. Однажды у меня не загрузился сайт с заданиями к экзамену — и это был не единичный случай.

Сильный удар по ощущению нормальной жизни был, когда закрыли доступ к популярной игре Roblox. Для меня это не просто развлечение, а важный способ социализации: там появились друзья, с которыми мы много общались. После блокировки нам пришлось переходить в мессенджеры, а сама игра стала работать с перебоями даже через VPN.

При этом я не ощущаю полного отрезания от информации: если очень нужно, почти всё все равно можно посмотреть. Важно другое: медиасреда изменилась. В ленте зарубежных соцсетей, несмотря на ограничения, стало заметно больше людей из других стран — например, из Франции или Нидерландов. Многие стали осознаннее искать иностранный контент, и на этой почве появилось больше разговоров о мире и попыток выстроить нормальную коммуникацию.

Для моего поколения обход блокировок стал базовым навыком. Все пользуются сторонними приложениями и сервисами и почти никто не хочет уходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем общаться, если когда‑нибудь заблокируют вообще всё — доходило до идей вроде переписки через визуальные соцсети и сервисы, изначально не предназначенные для чатов. Старшему поколению, наоборот, проще смириться и перейти на доступный официальный сервис, чем разбираться с обходами.

Я не думаю, что большинство моих знакомых готово выйти на улицу, протестуя против блокировок. Обсуждать — да, но перейти к действиям — совсем другой уровень. Здесь появляется страх за свою безопасность. Пока это просто разговоры, ощущение опасности не такое острое.

В школе нас не заставляют переходить на государственный мессенджер «Макс», но многие опасаются, что такое давление появится, когда мы будем поступать в вузы. Мне уже однажды пришлось установить это приложение ради результатов олимпиады: я ввела там вымышленные данные, запретила доступ к контактам и сразу же удалила программу. Если снова придется пользоваться, буду стараться указывать минимум информации. Ощущение небезопасности не уходит — в сети много разговоров о возможной слежке.

На будущее смотрю с тревогой. Кажется, что ограничения будут только усиливаться, а обойти их станет сложнее: всё чаще говорят о планах полностью заблокировать VPN. Если это произойдет, придется переходить на более привычные для государства площадки, пользоваться обычными SMS или искать новые пути связи. Это будет непривычно, но я понимаю, что смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь держать вокруг себя максимально разные источники информации, смотреть авторские интервью, документальные фильмы и образовательные проекты. Верю, что даже в нынешних условиях можно реализовать себя в профессии, если выбирать сферы, не связанные напрямую с политикой.

При этом я думаю, что буду работать именно в России. Опыт жизни за границей у меня пока нулевой, зато с родной страной связаны люди и чувство дома. Если случится что‑то совсем масштабное — например, новый виток глобального конфликта, — возможно, появятся и мысли о переезде. Но сейчас их нет. Я понимаю, насколько ситуация сложная, но надеюсь к ней приспособиться — и мне важно, что у меня вообще появилась возможность вслух рассказать об этом опыте.

«Моим друзьям не до политики. Кажется, что это все „не про нас“»

Сейчас центр моей онлайн‑жизни — мессенджер, где у меня и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что почти все научились пользоваться обходами: и школьники, и родители, и даже многие учителя. Это стало привычной рутиной. Я даже думал запустить собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока руки не дошли.

Тем не менее ограничения ощущаются каждый день. Чтобы, например, послушать музыку на зарубежной платформе, нужно сначала включить один сервер, затем другой. Потом возникает необходимость зайти в банковское приложение — и приходится полностью отключать VPN, иначе оно не работает. В итоге ты постоянно нервно дергаешься между разными настройками.

С учебой тоже не все просто. В нашем городе мобильный интернет на улицах часто отключают почти ежедневно. В такие моменты перестает работать электронный дневник: его нет в «белых списках», а бумажные журналы в школе давно не ведут. Домашнее задание и расписание уроков мы обычно выясняем в чатах, которые тоже завязаны на мессенджеры. Когда приложение открывается через раз, легко пропустить нужную информацию и в итоге получить плохую оценку просто потому, что ты не знал задание.

Особенно абсурдным кажутся официальные объяснения. Говорят, всё делается ради борьбы с мошенниками и «ради безопасности», но при этом в новостях постоянно пишут, что мошенники уже успешно действуют в разрешённых сервисах. Возникает вопрос: в чём тогда смысл ограничений? Бывает, слышишь заявления местных чиновников в духе: «Вы сами виноваты, мало делаете для победы, пока так — никакого свободного интернета не будет». Это сильно давит психологически.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и будто перестаешь остро реагировать. С другой — постоянная необходимость включать VPN и прокси просто ради переписки или игры со временем начинает сильно злить.

Иногда особенно тяжело, когда понимаешь, что страну фактически отрезают от остального мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса: раньше мы свободно общались онлайн, а сейчас связаться с ним стало заметно сложнее. В такие моменты это воспринимается уже не как техническая проблема, а как реальная изоляция.

Я слышал про призывы выйти на протесты против блокировок, которые анонсировали на март, но сам идти не собирался. Кажется, многие просто испугались, поэтому ничего заметного и не произошло. Моё окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в голосовых чатах, играют, общаются в онлайн‑играх, и им, как правило, «не до политики». Есть общее ощущение, что всё это «не про нас».

Глобальных планов на будущее я не строю. Сейчас заканчиваю 11‑й класс и хочу просто поступить в любой подходящий вуз. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология: лучше всего получается география и информатика. Но есть тревога, что из‑за дополнительных льгот и квот для родственников участников боевых действий можно банально не пройти конкурс.

После учебы планирую работать и зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — хочется идти в бизнес и продвигаться через знакомых и связи.

Идея уехать за границу раньше казалась вполне реальной — я думал, например, о США. Сейчас максимум, о чем размышляю, — Беларусь: это проще и дешевле. Но в целом я бы предпочел остаться в России. Здесь родной язык, привычная среда, знакомые люди. За границей сложнее адаптироваться. Скорее всего я решился бы на переезд только в случае личных ограничений — если бы меня, к примеру, объявили «иноагентом».

За последний год, по моим ощущениям, в стране стало заметно хуже, и впереди, вероятно, ещё больше ужесточений. Пока не произойдет что‑то серьёзное — «сверху» или «снизу» — эта тенденция вряд ли изменится. Люди вроде бы недовольны, обсуждают это дома и в личных разговорах, но до реальных действий дело почти никогда не доходит. Я их понимаю: многим просто страшно.

Если представить, что однажды перестанут работать все VPN и любые обходные решения, моя жизнь изменится радикально. Это будет уже не нормальная жизнь, а выживание. Но, как и раньше, к этому со временем тоже привыкнут.

«Думаешь не об учебе, а о том, как добраться до нужной информации»

Сервисы вроде мессенджеров и соцсетей давно перестали быть чем‑то дополнительным — это уже минимальный набор для повседневной жизни. Поэтому очень неудобно, когда даже для того, чтобы просто войти в привычное приложение, нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома и не можешь спокойно посидеть с настройками.

Эмоционально блокировки вызывают у меня, прежде всего, раздражение, но ещё и тревогу. Я много занимаюсь английским и стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они задают вопросы о том, что происходит в нашей стране и с интернетом, становится странно от осознания, что многие из них вообще не знают, что такое VPN и почему у нас его нужно включать для каждого второго приложения.

За последний год ситуация заметно ухудшилась. Особенно сильно это ощущается с тех пор, как стали отключать интернет на улицах. В такие моменты не работает вообще ничего: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. Время на любые действия увеличивается в разы. У меня не всегда получается подключиться с первого раза, приходится уходить в другие приложения, искать людей в российских соцсетях, но далеко не у всех, с кем я общаюсь, есть аккаунты где‑то ещё, кроме мессенджера. В итоге, как только выхожу из дома, многие привычные контакты оказываются недоступны.

Обходные решения вроде VPN и прокси тоже не всегда стабильны. Бывает, что у тебя есть буквально одна свободная минута, чтобы что‑то сделать, — включаешь клиент, а он не работает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом подключение VPN стало почти автоматическим жестом. Я настроила быстрый доступ: можно включить его одним нажатием, даже не открывая само приложение. Иногда я уже не замечаю, как переключаюсь: пальцы всё делают сами. Для мессенджеров появились отдельные прокси и сервера, и сейчас у меня отработанная схема: сначала проверяю, работает ли прокси; если нет — отключаю его и включаю VPN.

Такая «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играем в Brawl Stars — её тоже отключали. Я специально прописала на айфоне альтернативный DNS‑сервер: если хочется поиграть, захожу в настройки, переключаю DNS, и только потом запускаю игру.

Учёбе все эти ограничения явно мешают. На международных видеоплатформах — огромное количество учебных роликов, а мой VPN поначалу с ними плохо работал. Я занимаюсь обществознанием и английским для олимпиад и часто включаю лекции фоном. Делаю это с планшета, где страницы могут грузиться очень долго или не загружаться вовсе. В итоге ты думаешь не о предмете, а о том, как пробраться к нужной информации. Российские видеосервисы, на которые делают ставку власти, чаще всего просто не содержат того контента, который мне нужен.

В свободное время я смотрю блоги, в том числе о путешествиях, и слежу за американским хоккеем. Раньше на русском не было нормальных трансляций, а только записи. Сейчас появились энтузиасты, которые ловят зарубежные эфиры и перевodят их на русский — но и эти трансляции часто идут с задержками и требуют обходов.

В целом молодежь, конечно, лучше ориентируется в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от конкретного человека и его мотивации. Людям старшего возраста порой трудно справиться даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о настройке прокси и DNS. Мои родители, например, не очень хотят в этом разбираться: мама просто просит меня — я настраиваю ей VPN и объясняю, что нажимать. Среди моих ровесников уже почти все знают, как обходить запреты: кто‑то сам пишет скрипты, кто‑то спрашивает совета у друзей. Взрослые, если им действительно нужна информация, часто полагаются на детей.

Если представить, что завтра перестанет работать вообще всё, это будет как страшный сон. Я даже не знаю, как общаться с некоторыми людьми из других стран, если все привычные каналы исчезнут. С кем‑то из ближнего зарубежья ещё можно придумать альтернативу, но как быть с друзьями, например, из Англии — не ясно.

Сложно сказать, станет ли дальше обходить блокировки еще труднее. С одной стороны, можно представить, что закроют больше сервисов, и тогда, конечно, будет тяжелее. С другой — почти наверняка появятся новые способы. Еще пару лет назад мало кто всерьёз думал про прокси, а потом их начали массово использовать. Главное, чтобы всегда находились люди, которые готовы придумывать новые решения.

О призывах к протестам против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы в них участвовать. Нам здесь ещё учиться, многим потом здесь же жить. У всех есть страх, что один поход на митинг может закрыть кучу дверей в будущем. Тем более, когда видишь реальные истории девушек примерно моего возраста, которые из‑за политического преследования вынуждены уезжать и начинать жизнь сначала в другой стране. При этом ежедневное недовольство всё равно никуда не девается — просто люди настолько привыкли к происходящему, что не верят, будто протест способен что‑то изменить.

Я всерьёз думаю о возможной учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Жить какое‑то время в другой стране, посмотреть, как там устроена жизнь, — желание, которое у меня с детства. Я учила языки, мне всегда было интересно, как это — оказаться в другой системе координат.

При этом мне бы хотелось, чтобы в России в итоге решилась проблема с интернетом и вообще изменилась политическая ситуация. Людям в принципе трудно мириться с войной, особенно когда на фронт уезжают братья или отцы.

«Когда ни одна онлайн‑книга не открывается, приходится идти в библиотеку»

Со стороны многое выглядит странно. Официально всегда говорят о каких‑то «внешних причинах», но по тому, какие именно ресурсы оказываются заблокированы, становится ясно: запреты направлены на то, чтобы людям было сложнее говорить о проблемах. Иногда я сижу и думаю: мне 18, я взрослею, но совершенно не понимаю, куда всё катится и как жить дальше. В самые тяжелые моменты в шутку представляешь, что через несколько лет останется только общение «голубиной почтой». Потом, конечно, возвращаешься к мысли, что когда‑нибудь это закончится, но оптимизма немного.

В повседневности блокировки ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось перепробовать множество VPN — многие просто перестали работать. Когда выхожу погулять и хочу включить музыку, оказывается, что нужных треков на российском сервисе просто нет. Чтобы послушать, нужно включать VPN, искать записи на видеоплатформе и держать экран включённым. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей: каждый раз проделывать этот путь банально лень.

С общением пока проще. С кем‑то мы перебрались во «ВКонтакте», которым я раньше почти не пользовалась — как зумер, я его «золотую эпоху» не застала. Пришлось адаптироваться, хотя сама платформа мне не очень нравится: заходишь в ленту и натыкаешься на странный контент, порой даже с насилием.

Учёбу ограничения тоже осложняют. На уроках литературы, если мы хотим открыть текст онлайн, сайты часто не грузятся — приходится идти в библиотеку и искать печатные издания. Это очень замедляет процесс: получить доступ к нужным материалам стало существенно сложнее.

Особенно всё посыпалось с онлайн‑занятиями. Многие преподаватели проводили дополнительные уроки через мессенджер, просто из желания помочь ученикам. В какой‑то момент всё это рухнуло: занятия отменялись, потому что никто не понимал, через какую платформу теперь общаться. Каждый раз появлялось новое приложение, то один иностранный мессенджер, то другой. В итоге у нас сейчас по нескольку чатов — в разных сервисах — и каждый раз приходится выяснять, что из этого сегодня вообще работает, просто чтобы узнать домашнее задание или не пропустить занятие.

Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда получила список литературы, почти ничего из него не смогла нормально достать. Многие авторы — зарубежные теоретики XX века. Их нет в легальных онлайн‑библиотеках и на популярных российских сервисах. Можно попытаться купить бумажные экземпляры на маркетплейсах, но там часто завышенные цены. Недавно увидела новость, что из продажи могут убрать некоторых современных зарубежных писателей, которых я как раз собиралась почитать. В итоге не понимаешь, успеешь ли заказать книгу до того, как её исчезнет из продажи.

Основное развлечение для меня — видеоплатформы. Я смотрю стендап‑комиков, у которых в нынешних условиях, кажется, только два пути: либо оказаться в списке «нежелательных» и уехать, либо перейти на государственные платформы. Последние я принципиально не открываю, поэтому многие авторы для меня просто исчезли.

У моих ровесников, как правило, нет проблем с обходом блокировок. Есть ощущение, что те, кто младше, разбираются еще лучше. Когда в 2022‑м блокировали одну из популярных соцсетей, нужно было устанавливать модифицированные версии приложений — и ребята на пару лет моложе меня спокойно с этим справлялись. Мы часто помогаем преподавателям: ставим им VPN, объясняем, какие кнопки нажимать, потому что для них это сложно и непривычно.

У меня самой сначала был один популярный VPN, который внезапно перестал работать. В тот день я заблудилась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и искать бесплатный Wi‑Fi. После этого начала действовать радикальнее: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала иностранные адреса. Скачивала другие VPN‑приложения, которые работали какое‑то время и тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями. Она пока держится, но сами серверы приходится регулярно менять.

Самое неприятное — постоянное ощущение напряжения из‑за базовых действий. Несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может внезапно превратиться в почти бесполезный «кирпич». Сейчас пугает мысль, что в какой‑то момент могут отключить всё.

Если VPN совсем перестанут работать, я даже не представляю, что делать. Значительная часть контента, который я получаю, доступна только через них. И это касается не только подростков — это уже общая среда общения и понимания того, как живут другие люди в мире. Без этого остаёшься в крошечном замкнутом пространстве «дом — учёба».

Если такое всё‑таки случится, вероятно, все окончательно перейдут во «ВКонтакте». Очень не хочется, чтобы общество оказалось вынуждено массово переезжать в государственный мессенджер — это воспринимается как крайняя точка.

О протестах против блокировок, которые обсуждали в марте, я слышала. Преподавательница сразу сказала, что нам лучше «никуда не ходить». Есть ощущение, что подобные инициативы власти могут использовать и как способ «отметить» тех, кто выйдет на улицу. В моём окружении большинство — несовершеннолетние, и они именно поэтому не готовы участвовать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом ежедневно слышу, как люди в быту ругают происходящее, но не верят, что от их действий хоть что‑то изменится.

Я часто думаю об учебе за границей не только из‑за блокировок, но и из‑за общего чувства несвободы: цензура фильмов и книг, запреты концертов, появление всё новых «неугодных» списков. Кажется, что тебе не дают видеть всю картину мира, что‑то постоянно скрывают. С другой стороны, трудно представить, как жить одной в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — единственный логичный выход, а иногда — что это просто романтизированная идея о том, что «где‑то там лучше».

Помню, как в 2022‑м я конфликтовала почти со всеми в чатах, мне было мучительно тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что большинство людей — как и я — не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, я уже в этом не уверена. И это осознание постепенно перевешивает всё то хорошее, что я люблю здесь, в этой стране.

«Закинул задачу в нейросеть — и всё зависло, потому что отвалился VPN»

Постоянная необходимость пользоваться VPN у меня уже не вызывает сильных эмоций — это длится столько лет, что воспринимается как фоновая норма. Но в повседневной жизни это, конечно, мешает. VPN то не подключается, то его приходится бесконечно включать и выключать: без него не открываются иностранные сайты, а с ним, наоборот, могут быть недоступны российские.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было, но мелкие неудобства случаются регулярно. Недавно я списывал задание по информатике: отправил задачу в одну из нейросетей, получил часть ответа, а когда попросил написать код — VPN отключился, и сессия оборвалась. Пришлось срочно переходить к другой модели, которая работает без обходов. Периодически не получается связаться с репетиторами, но иногда я сам этим пользуюсь — делаю вид, что мессенджер «не работает», и просто игнорирую сообщения.

Мне часто нужны и нейросети, и видеоплатформы: и для учебы, когда нужно быстро разобраться в новой теме, и ради сериалов и фильмов. Сейчас, например, пересматриваю кинематографическую вселенную Marvel в хронологическом порядке: часть фильмов нахожу на популярных площадках, часть — через поиск в браузере на менее известных сайтах. Иногда листаю заблокированные соцсети через VPN. Книги в основном читаю в бумаге или через российские онлайн‑сервисы — где еще что‑то доступно.

В качестве обхода я использую только VPN. Один из моих друзей скачал отдельное приложение‑клиент для мессенджера, который умеет сам обходить блокировки, но я пока не пробовал.

По моим ощущениям, именно молодежь чаще всего обходит запреты. Кому‑то нужно поддерживать связь с друзьями за рубежом, кто‑то зарабатывает на контенте в заблокированных соцсетях. Пользоваться VPN умеют уже практически все: без этого сегодня трудно сделать что‑то привычное — разве что поиграть в некоторые игры.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно шла новость, что власти будто бы готовы немного ослабить блокировку одного из ключевых мессенджеров, потому что слишком много недовольства. Мне кажется, он и правда не выглядит как платформа, которая сама по себе «ломает государственные ценности», поэтому, возможно, давление на него уменьшат.

Про митинги против блокировок я почти ничего не слышал. Думаю, всё равно не пошёл бы: родители, скорее всего, не отпустили бы, да и мне это не слишком интересно. Есть темы, которые кажутся гораздо серьёзнее простого доступа к мессенджеру, хотя, возможно, именно с малого и нужно начинать. Но лично мне политика никогда не была интересна. Я знаю, что «так плохо», если ты ей не интересуешься, но честно говоря, мне все равно. Видеоролики, где политики спорят, кричат и поливают друг друга водой, я вообще не понимаю. Пусть этим занимаются те, кому это важно, лишь бы не скатиться в крайности вроде полного тоталитаризма. Я сейчас сдаю экзамен по обществознанию, и политика — как раз самая слабая для меня тема.

В будущем хочу заняться бизнесом — решил это еще в детстве, глядя на дедушку‑предпринимателя. Насколько сейчас хорош климат для бизнеса в России, я пока глубоко не изучал: всё зависит от сферы, где‑то конкуренция уже огромная.

На бизнес, на мой взгляд, блокировки влияют по‑разному. Для кого‑то даже позитивно: уход многих иностранных брендов, которые ушли или свернули деятельность, открыл возможности для местных компаний. Но получится воспользоваться шансом или нет — зависит от конкретного человека.

Тем, кто зарабатывает на зарубежных платформах, конечно, намного тяжелее. Жить с мыслью, что твой онлайн‑бизнес может в любой момент рухнуть из‑за очередной блокировки, — это очень нестабильное состояние.

О переезде серьёзно я не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда я бывал за границей, иногда казалось, что многие места в чём‑то уступают столице: у нас можно заказать что угодно даже глубокой ночью, а там — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. Менталитет другой, и люди тоже. А здесь я родился, здесь мои родственники и знакомые, мне всё понятно и привычно. Плюс я реально считаю Москву очень красивым городом, так что уезжать куда‑то ещё мне не хочется.

«Это было ожидаемо, но всё равно похоже на абсурд»

Серьёзно интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, когда проходили протесты после громкого ареста оппозиционного политика. Старший брат многое объяснял, и я постепенно начала разбираться. Потом началась война, и поток тяжелых, абсурдных, неприятных новостей стал настолько плотным, что я в какой‑то момент осознала: если буду продолжать всё это читать в том же объеме, просто разрушу себя изнутри. В то же время у меня диагностировали тяжелую депрессию.

Примерно два года назад я перестала эмоционально реагировать на каждое действие властей, потому что была полностью выгоревшей. Постепенно ушла в «информационное затворничество», стараюсь фильтровать новости.

Новые блокировки вызывают скорее нервный смех. Они были, в общем, ожидаемы, но выглядят абсурдно. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. В семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся повседневная жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые теперь последовательно ограничивают. Блокируют мессенджеры, видеосервисы, игровые платформы — аналогов, которые работали бы так же удобно, просто нет. В какой‑то момент я обнаружила, что не могу зайти даже на сайт с онлайн‑шахматами, который казался совершенно безобидным.

Последние годы все вокруг перешли в мессенджер: и родители, и бабушка. Мой брат живёт в Швейцарии, и раньше мы спокойно созванивались через мессенджер и другие сервисы. Сейчас приходится придумывать обходные пути: скачивать прокси, использовать модифицированные приложения, переключать DNS‑серверы. Парадокс в том, что такие решения тоже собирают много данных, но всё равно кажутся некоторым людям безопаснее, чем государственные платформы.

Ещё несколько лет назад я вообще не знала, что такое прокси или VPN. Сейчас это всё стало рутиной: привычка постоянно включать и выключать разные инструменты уже не требует осознанных усилий. На ноутбуке у меня стоит отдельная программа, которая перенаправляет трафик некоторых заблокированных сервисов в обход российских серверов, — только так можно стабильно пользоваться, например, видеоплатформами и голосовыми чатами.

Запреты мешают и развлекаться, и учиться. Раньше наш классный чат был в мессенджере, теперь его перевели во «ВКонтакте». С репетиторами мы созванивались в голосовом чате, который позже начал работать с перебоями — пришлось искать замену. Zoom ещё более‑менее держится, а некоторые отечественные аналоги сильно лагают, проводить там занятия почти невозможно. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций, и я долго не понимала, как теперь готовить качественные работы. Перешла на офисные сервисы от крупной зарубежной компании — пока они доступны.

Я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента в жизни сейчас меньше. Утром могу пролистать видеоленту коротких роликов, чтобы проснуться — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда смотрю большие ролики или стримы на видеоплатформе — для этого используется специальная программа на ноутбуке. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, часто приходится включать VPN.

Для моих ровесников умение обходить блокировки стало чем‑то само собой разумеющимся — как умение пользоваться самим смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители с трудом, но тоже начинают разбираться. Некоторым взрослым, правда, элементарно лень, и они предпочитают пользоваться государственными аналогами, даже если они гораздо менее удобны.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на достигнутом. Западного контента ещё очень много, и при желании можно продолжать «закручивать гайки». Снаружи это выглядит так, будто кто‑то буквально «вошёл во вкус» причинять гражданам максимальный дискомфорт.

О молодёжном движении, которое призывало выходить на акции против блокировок, я слышала, но сама к нему отношусь настороженно. Слишком много противоречий и несостыковок вокруг заявлений о согласовании митингов. На этом фоне особенно заметны другие инициативы активистов, которые действительно пытались провести законные акции. Сам факт попыток уже важен.

Мы с друзьями собирались пойти на одну из апрельских акций, но всё закончилось путаницей: сначала говорили об одной дате, потом переносили на другую, в итоге мероприятие так и не состоялось. Я вообще сомневаюсь, что в нынешних условиях возможно честно и открыто согласовать хоть что‑то подобное, но уважительно отношусь к людям, которые все равно пытаются.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, мой молодой человек и большинство близких друзей — тоже. Для нас это не столько «интерес к политике», сколько желание хоть как‑то обозначить свою позицию. Даже понимая, что один митинг ничего не изменит, иногда хочется просто выйти и показать, что ты с этим не согласен.

Честно говоря, я не вижу для себя будущего в России. Я очень люблю эту страну, культуру, язык, юмор, людей — всё, кроме нынешней власти. Но понимаю, что если в ближайшее время ничего кардинально не изменится, построить нормальную жизнь здесь мне будет крайне сложно. Я не хочу жертвовать своим будущим только из‑за того, что люблю родную страну. Одна я всё равно ничего не изменю, а у большинства людей есть объективные причины для осторожности: митинги здесь — это не митинги в Европе, риск несравнимо выше.

План у меня такой: поехать в магистратуру в одну из европейских стран и какое‑то время пожить там. Если в России к тому моменту всё останется примерно как сейчас, не исключаю, что останусь за границей навсегда. Чтобы я захотела вернуться, должна произойти смена политического курса. Я не стану использовать самые радикальные термины вроде «полный тоталитаризм», но мы явно двигаемся в этом направлении.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать лишнее слово. Не бояться обнять подругу на улице и не думать, что кто‑то может воспринять это как «неправильную пропаганду». Всё это сильно бьёт по психике, которая и так не в лучшем состоянии.

Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя мне нужно думать о поступлении и профессии. Часто накрывает чувство морального тупика и отсутствия безопасности. Хочется уехать, но такой возможности нет. Иногда приходят мрачные мысли, что проще один раз выйти с плакатом и сесть в тюрьму, чем продолжать жить в постоянном страхе и неопределённости. Я стараюсь отгонять такие настроения, но главное, на что надеюсь сейчас, — что в ближайшие годы всё‑таки начнутся изменения и люди захотят искать объективную информацию и критически мыслить.