В тексте используются ненормативные выражения.
Имена некоторых собеседников изменены в целях безопасности.
«Чувствую, будто на меня опустилась серая туча»
Полина
проджект‑менеджер в крупной федеральной телеком‑компании
На работе у нас по‑прежнему почти всё строится на телеграме. Формально предписано вести переписку по электронной почте, но это крайне неудобно: нельзя увидеть, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, бывают проблемы с вложениями. Никто прямо не запрещал использовать телеграм для рабочих вопросов — просто в какой‑то момент он стал плохо работать.
Когда начались серьёзные перебои с мессенджером, нас в спешке попытались пересадить на внутренний корпоративный софт. В компании давно есть и мессенджер, и сервис для видеозвонков, но обязательного распоряжения «общаться только там» так и не появилось. Более того, нам запретили кидать в этот мессенджер ссылки на рабочие пространства и документы: официально признали, что инструмент небезопасен и нельзя гарантировать тайну связи и защиту данных. Абсурдная ситуация.
Сам корпоративный мессенджер работает плохо. Сообщения могут идти с большим лагом, функциональность урезана: есть только чаты, а каналов, как в телеграме, нет; нельзя понять, прочитал ли собеседник ваше сообщение. Приложение заметно «тормозит»: бывает, клавиатура закрывает половину чата, и последние сообщения просто не видно.
В итоге каждый в компании общается как придётся. Старшие коллеги предпочитают [Microsoft] Outlook — для оперативной переписки это мучение. Большинство, включая меня, всё равно остаются в телеграме. Приходится постоянно переключаться между VPN‑сервисами: корпоративный VPN мессенджер не прокачивает, поэтому, чтобы написать коллегам, я подключаю личный, иностранный.
Разговоров о том, что компания могла бы как‑то помочь сотрудникам обойти блокировки, я не слышала. Скорее, чувствуется общая тенденция: максимально отказаться от «запрещённых» ресурсов и смириться. Люди вокруг в основном реагируют иронично: «Ну вот, ещё один прикол». Меня это деморализует не меньше, чем сами ограничения: как будто я одна воспринимаю происходящее всерьёз и вижу, насколько сильно закручиваются гайки.
Блокировки усложняют всё — от связи с близкими до доступа к привычным сервисам. Ощущение, что над тобой повисла серая туча, и поднять голову уже сложно. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в какой‑то момент просто сломаешься и смиришься с новой реальностью, хотя совсем не хочешь.
Про планы блокировать пользователей с VPN и отслеживать, какими именно сервисами они пользуются, я знаю в общих чертах. Честно говоря, новости сейчас читаю поверхностно — морально тяжело в это всё погружаться. Возникает отчётливое чувство, что приватности больше нет, а повлиять на это ты не можешь никак.
Единственная надежда — что существуют люди, которые тихо и профессионально занимаются защитой свободного доступа к сети: разрабатывают новые протоколы, инструменты для сокрытия трафика и обхода блокировок. Когда‑то мы жили без VPN, потом они появились и долгое время работали. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с жёсткими ограничениями, снова найдутся технические решения.
«Полностью запретить VPN — всё равно что пересесть с машин на лошадей»
Валентин
технический директор московской IT‑компании
До пандемии российский интернет развивался очень быстро. На рынке было много зарубежных вендоров, операторы активно вкладывались в инфраструктуру. Скорости росли, покрытие расширялось, тарифы с безлимитным мобильным интернетом становились стандартом, причём по очень низким ценам.
Сейчас всё выглядит гораздо печальнее. Сети деградируют, оборудование устаревает, его меняют несвоевременно, поддержка слабая. Развитие новых сетей, расширение покрытия фиксированного интернета идут с большими трудностями. Особенно это чувствуется на фоне периодических отключений связи из‑за угроз беспилотных атак — когда мобильную сеть глушат, альтернативы зачастую нет. Люди массово стали проводить проводной интернет, провайдеры завалены заявками, сроки подключения растут. Я, например, уже полгода не могу подключить нормальный интернет на даче.
Все эти ограничения сильнее всего бьют по удалённой работе. Во время пандемии многие компании убедились, что «удалёнка» выгодна и удобна. Теперь же из‑за отключений сотрудники вынуждены возвращаться в офисы, компаниям снова приходится арендовать площади и пересобирать процессы.
Наша фирма небольшая, мы используем в основном собственную инфраструктуру: не арендуем чужие облака и не зависим от сторонних серверов. Это даёт определённую устойчивость к внешним запретам.
Идея полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, нереалистична. VPN — это не конкретный сервис, а класс технологий. Полный запрет означал бы, по сути, отказ от современной сетевой архитектуры. Большая часть банковских и корпоративных систем строится на таких протоколах. Если «вырубить» всё подряд, перестанут работать банкоматы, платёжные терминалы, внутренние сети компаний — жизнь просто остановится.
Гораздо вероятнее продолжение точечных блокировок отдельных сервисов и протоколов. При этом за счёт самостоятельных решений в инфраструктуре наша компания, скорее всего, переживёт и этот этап.
Что касается «белых списков», сама идея понятна: обеспечить гарантированный доступ к ограниченному набору ресурсов в периоды отключений. С точки зрения безопасности и управления трафиком это логичный путь. Но механизм попадания в такие списки сейчас непрозрачен. В «белый список» включено ограниченное число компаний, что приводит к искажению конкуренции: одни игроки получают преимущество, другие — нет. Нужны понятные и одинаковые для всех правила включения, с минимизацией коррупционных рисков.
Если компания сумеет попасть в «белый список», её сотрудники смогут подключаться к внутренней инфраструктуре удалённо и через неё получать доступ к необходимым внешним ресурсам, в том числе зарубежным. Сами зарубежные сервисы в такие списки, скорее всего, не попадут, но через корпоративную сеть работать с ними всё равно будет возможно. Поэтому для бизнеса вопросы «белых списков» становятся стратегическими.
К усилению ограничений я отношусь прагматично. Любая новая мера порождает новую задачу для инженеров. Вводят более жёсткие правила — приходится искать новые технические обходы. Когда у большинства пользователей телеграм начал резко «падать», мы в компании уже были к этому готовы и заранее построили схему, позволяющую сохранить работоспособность мессенджера для сотрудников.
Часть ограничений, связанных с обеспечением безопасности, в том числе из‑за угроз беспилотных атак, мне понятна: без этих мер атаки могли бы быть проще и массовее. Блокировки ресурсов, признанных «экстремистскими», логично вписываются в нынешнюю модель регулирования. Но запреты крупнейших платформ вроде ютьюба, инстаграма, телеграма вызывают вопросы. На этих площадках много полезного контента, и куда продуктивнее было бы использовать их как поле для конкуренции мнений, чем просто выключать.
Особенно спорными кажутся инициативы жёстко ограничивать доступ к сервисам с устройств, где включён VPN. В реальности VPN часто используется не для обхода блокировок, а для безопасного доступа к рабочей инфраструктуре. Технически различить «правильный» и «неправильный» VPN крайне сложно. Гораздо логичнее было бы сначала сформировать и опубликовать перечень допустимых решений и клиентов, одобренных профильным ведомством, а уже потом выстраивать систему ограничений.
«Жить в России стало неудобно, но странно уезжать из‑за рилсов»
Данил
фронтенд‑разработчик в одной из крупнейших IT‑компаний
Текущие ограничения не стали для меня неожиданностью. Разным государствам выгодно строить собственные «суверенные интернеты». Китай сделал это одним из первых, Россия движется по схожему пути, и, вероятно, не только она. Желание власти максимально контролировать интернет внутри страны вполне объяснимо — другое дело, как это реализуется и к чему приводит.
Неприятнее всего то, что блокируются привычные сервисы, а их замена пока реализована слабо. Ломаются пользовательские привычки, возникает много мелких неудобств. Теоретически, если внутренние аналоги когда‑нибудь догонят по качеству зарубежные, жить с этим станет проще. В стране немало талантливых разработчиков, так что вопрос скорее политический, чем технический.
На работу компании последние блокировки практически не повлияли. Телеграм мы в работе не используем: есть собственный мессенджер, в котором идут все робочие обсуждения. Там есть каналы, треды, гибкая система реакций — по функционалу это ближе к Slack. На настольных системах всё работает отлично, мобильные клиенты можно было бы сделать чуть более плавными, но в целом они рабочие.
Мы пользовались этим решением ещё тогда, когда выбор не был ограничен, — такова внутренняя идеология: по возможности разворачивать и использовать свои продукты. Поэтому разработчикам в техническом плане всё равно, доступен телеграм или нет. Как с этим живут другие отделы, сказать не могу.
Часть западных нейросетей нам доступна через корпоративные прокси. Но новые инструменты, вроде некоторых ИИ‑агентов для генерации кода, заблокированы службой безопасности: есть опасения, что фрагменты исходников могут «утекать» наружу. Зато внутри компании активно развивают собственные модели — многие из них явно вдохновлены западными решениями. Новые версии появляются очень часто, и пока претензий к ним нет.
На рабочий процесс новые ограничения почти не повлияли. А вот как обычному пользователю мне очень неудобно постоянно включать и выключать VPN. У меня нет гражданства РФ, поэтому всё происходящее воспринимаю скорее как цепочку бытовых неудобств.
Сложнее всего стало общаться с близкими за границей. Каждый созвон превращается в поиск работающего канала связи: тут нельзя, там нельзя, другой сервис заблокирован или глючит. Теоретически можно перейти на новые российские мессенджеры, но для этого все участники общения должны быть готовы их установить и использовать, а у многих есть опасения насчёт конфиденциальности.
Жить в России стало ощутимо менее удобно, но я не уверен, что именно интернет‑ограничения станут для меня поводом уезжать. Основная часть времени в сети уходит на работу, а ключевые рабочие сервисы вряд ли тронут. Остальное — мемы, короткие видео. Переезжать в другую страну только потому, что тебе сложнее смотреть развлекательный контент, кажется странным.
Раньше я бы сказал, что всерьёз задумаюсь об отъезде, если заблокируют игровые платформы. Сейчас играю гораздо меньше и больше завязан на базовую инфраструктуру: доставку еды, такси, банковские приложения. Пока это всё работает, мотивации уезжать из‑за именно интернет‑ограничений у меня нет.
«Кто‑то должен был сказать: это технически невозможно»
Кирилл
iOS‑разработчик в крупном российском банке
За последние годы наш банк целенаправленно уходил от зависимости от внешних подрядчиков и зарубежных решений. Многие сервисы перевели на внутренние продукты или на ещё доступные альтернативы. Софт компаний, которые покинули российский рынок и запретили использовать свои продукты, мы перестали применять уже в 2022 году. Часть инструментов, например для сбора и анализа метрик, написана заново своими силами. Но есть области, где заместить ничего нельзя: мобильные платформы от Apple или Google задают правила игры, и нам приходится подстраиваться.
Блокировки массовых VPN‑сервисов нас напрямую почти не задевают — для служебных нужд используются собственные протоколы и каналы. По крайней мере, случаев, когда сотрудники внезапно не могли подключиться к рабочему VPN, пока не было.
Куда ощутимее были эксперименты с «белыми списками» в Москве: буквально за день можно было превратиться из человека, у которого связь «ловит везде», в человека, который при выезде из дома внезапно остаётся без доступа к части ресурсов. При этом официальные инструкции на случай нестандартных ситуаций нам не выдавали. Компания в целом делает вид, что всё идёт как прежде: ни нового регламента, ни пересмотра политики удалённой работы.
От телеграма банк отказался ещё в 2022‑м. Тогда вся внутренняя коммуникация шла через него, но в один день пришло распоряжение перейти на корпоративный мессенджер. Признали честно: продукт «сырой» и не готов к нагрузке со стороны всех сотрудников. Просили «немного потерпеть», пока будут дорабатывать. Что‑то действительно улучшили, но по удобству и интерфейсу это до сих пор не телеграм.
Часть коллег купила дешёвые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения. Объяснения на уровне: «Не хочу ставить рабочие приложения на основной телефон, вдруг там что‑то следит или подслушивает». Это похоже на личные теории заговора. Я ставлю всё на основной смартфон и проблем не вижу, особенно учитывая архитектуру iOS.
Методические рекомендации для разработчиков и сервисов по борьбе с VPN на мобильных устройствах выглядят оторванными от технической реальности. Согласно этим документам, компании должны поэтапно определять, включен ли VPN, анализировать IP‑адреса, сравнивать их со списками заблокированных и российских, отслеживать использование VPN из приложений. Но платформа Apple сильно ограничивает разработчиков: у приложений нет прямого доступа к информации о том, какие ещё программы установлены и какие соединения они устанавливают. Всё это в принципе возможно только на взломанных устройствах — и то с оговорками.
Идея запрещать доступ к приложениям только потому, что у пользователя включён VPN, особенно странна в банковской сфере. Очень много клиентов живут за границей или регулярно путешествуют и пользуются VPN для защиты соединения в публичных сетях. Отличить их от человека, который в России просто включает VPN ради приватности, по одному IP‑адресу практически невозможно. Плюс многие сервисы предлагают «раздельное туннелирование», когда часть трафика идёт напрямую, а часть через защищённый канал. Строить на этом жёсткую блокировочную логику — заведомо неработающая идея.
Такие меры я оцениваю резко негативно: технически реализовать стопроцентный контроль крайне сложно и очень дорого. Уже сейчас системы фильтрации периодически дают сбои, из‑за чего какие‑то заблокированные ресурсы внезапно оказываются доступны без VPN. При дальнейшем усложнении схемы нагрузки и число сбоев, скорее всего, только вырастут.
Реалистичнее выглядит сценарий, при котором именно «белые списки» станут основным инструментом регулирования. Ограниченный набор «разрешённых» ресурсов поддерживать технически проще, чем постоянно расширять сферу блокировок. Именно поэтому эта перспектива многих пугает больше прочих.
Я надеюсь лишь на то, что значительная часть сильных инженеров, способных построить по‑настоящему эффективную систему тотального контроля, либо уехала, либо принципиально не станет этим заниматься. Возможно, это самоуспокоение, но другого утешения у меня нет.
По мере того как практика «белых списков» становится всё реальнее, у разработчиков, особенно работающих с зарубежными платформами и нейросетями, появляется ощущение тупика. Например, среду разработки или ИИ‑инструмент, расположенные на серверах крупной иностранной компании, в такой список вряд ли включат. Значит, доступ к ним в любой момент может быть обрезан.
У меня есть личные проекты, завязанные на использовании зарубежных нейросетей. Там, где я могу использовать мощные инструменты вроде Claude или ChatGPT, продуктивность в разы выше: многие задачи выполняются в десять–двадцать раз быстрее. Если правила доступа ужесточат до предела, я не смогу пользоваться этими сервисами, подведу клиентов и, возможно, буду вынужден задуматься об отъезде.
Уже сейчас меня раздражает, что VPN должен быть включен круглосуточно: это влияет даже на базовое общение. Моя работа напрямую зависит от свободного интернета, и чем жестче он ограничен, тем сложнее жить и работать. Кажется, что к очередному уровню ограничений только успеешь привыкнуть, как появляется следующий, ещё более жёсткий.
«Рынок слился с государством в одно уродливое существо»
Олег
бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает из Москвы
Сжатие пространства свободного интернета я переживаю очень тяжело. Это касается и крупных технологических компаний, и инициатив на государственном уровне: всё стремятся ограничить, подчинить контролю, обложить фильтрами и слежкой. Особенно тревожно, что профильные ведомства становятся технически всё более грамотными — и тем самым подают пример другим странам. Не исключаю, что в будущем многие государства пойдут по похожему пути, просто более мягко.
Я живу в России, но работаю на иностранную компанию, и с каждым новым витком ограничений это сложнее. Мой рабочий VPN использует протокол, который внутри страны теперь заблокирован. Подключиться к нему «поверх» другого VPN‑клиента в телефоне или на компьютере нельзя, поэтому пришлось срочно выстраивать более сложную схему.
В итоге я купил новый роутер, поднял на нём VPN, а уже через него подключаюсь к рабочему каналу. То есть использую фактически двойной туннель: сначала домашний VPN, потом — корпоративный. Пока это работает. Но если когда‑нибудь доступ начнут распределять исключительно через «белые списки», велик риск, что такая схема перестанет функционировать, и тогда, возможно, у меня просто не останется выбора, кроме как уехать.
Российский крупный IT‑сектор вызывает у меня смешанные чувства. С одной стороны, технический уровень многих компаний до сих пор высок, там решаются серьёзные задачи. С другой — у заметной части рынка теперь слишком тесные связи с государством. Люди, для которых свобода интернета была ценностью, в большой степени либо уехали, либо отошли в сторону, а ключевые активы перешли в руки, для которых важнее лояльность и управляемость.
То же самое происходит и с телеком‑рынком: он поделен между несколькими крупными игроками, ключевые точки управления сосредоточены в очень ограниченном числе рук. И эти «рубильники» относительно легко переключать по команде.
Работать в таком бигтехе я не хочу и не вижу перспектив. Крупные экосистемы, банки, мобильные операторы для меня теперь токсичны именно из‑за степени их зависимости от государства и участия в построении системы ограничений. Есть ощущение, что они добровольно согласились играть роль технического ядра для усиливающегося контроля.
За последние годы я наблюдал, как из страны уходили компании, которые ещё недавно считались гордостью местного рынка и были очень успешны на международной арене. Они полностью разорвали связи с Россией. Это было грустно, но логично на фоне усиливающегося давления и общего политического курса.
Технические возможности регуляторов откровенно пугают. Они могут обязать провайдеров устанавливать определённое оборудование, которое, помимо прочего, удорожает услуги связи для конечных пользователей. Фактически люди платят больше за то, чтобы их трафик можно было глубже анализировать и ограничивать.
Сейчас создаётся инфраструктура, позволяющая по нажатию кнопки в любой момент включить режим «белых списков». Пока ещё существуют лазейки и малоизвестные протоколы, с помощью которых можно обойти фильтрацию, но технических препятствий для ужесточения режима почти не осталось. Отдельно тревожит, что крупные провайдеры сами предлагают идеи вроде отдельной тарификации международного трафика.
В этих условиях я советую всем, кому важен свободный доступ к информации, по возможности поднимать собственные VPN‑сервера. Это не так сложно и относительно недорого, а некоторые протоколы хуже отслеживаются и имеют шансы работать даже в более жёстком режиме ограничений.
Важно помогать и близким, и коллегам сохранять доступ к незаблокированным источникам информации. Стратегия регуляторов строится не на тотальном перекрытии кислорода каждому, а на том, чтобы отрезать большинство, оставив возможность для меньшинства, готового потратить время и силы на технические обходы. Но сила свободного обмена информацией как раз и держится на том, что к нему имеет доступ критическая масса людей. Когда свободным доступом обладает только малая часть общества, это уже поражение.
