К выходу эпической экранизации Кристофера Нолана многие вновь заинтересовались «Одиссеей» Гомера. Параллельно в 2026 году вышел новый русский перевод поэмы — шестой в истории — выполненный поэтом и переводчиком Григорием Стариковским. Литературный критик Алекс Месропов объясняет, чем этот вариант отличается от прежних и почему он важен для современного читателя.
Почему «Одиссея» всё ещё важна
«Одиссея» — не просто памятник древней литературы: это насыщенный эмоциональный и образный текст, напоминающий сновидение — яркий, страшный, эротичный и трогательный одновременно. В центре — не столько сражение, сколько мотивация возвращения домой: одержимое желание Одиссея вернуться в родные стены, ради которого он готов отказаться от бессмертия. Именно этот мотив, вероятно, и привлекает режиссёров вроде Нолана, чей кинематограф часто обращается к теме разлуки и возвращения.
Краткая история переводов на русский
Европейская традиция полных переводов «Одиссеи» существует с XVII века и продолжается по сей день. На русском языке полноценных переводов всего шесть: первый полный перевод — у Василия Жуковского (1849), затем — переводы XX века (включая работы Павла Шуйского и Викентия Вересаева), в XXI веке появились варианты Александра Сальникова (2015) и Юрия Голубца (2020). Новая версия Григория Стариковского — самая свежая и в ряде решений наиболее смелая.
Стариковский работал над переводом более десяти лет; издание сопровождается обширным разделом комментариев, помогающих разобраться в мифологии, этимологии и переводческих решениях.
Главная новация: отказ от гекзаметра и понятный язык
Ключевой шаг Стариковского — сознательный отказ от строгого русского гекзаметра, введённого Жуковским и поддержанного последующими переводчиками. Вместо него он использует тактовик — более гибкий стихотворный размер, где повторяющиеся сильные ударения задают ритм, а количество безударных слогов между ними может меняться. Такая строка звучит пластичнее: она может сжиматься или растягиваться, ускоряться или замедляться, сохраняя при этом пульс стиха.
Этот приём делает текст ближе к современной поэтической традиции и позволяет читателю легче воспринимать описания материального мира поэмы.
Язык: смешение пластов и спорные решения
Перевод почти лишён традиционных архаизмов: Стариковский сознательно снижает «сентиментальную» интонацию прежних переводов, сочетая архаичные и современные слова, книжную и разговорную лексику. Иногда это даёт неожиданные соседства — от «среброгвоздных» стульев до слова «человечина» в эпизоде про циклопа. Выбор таких слов автор обосновывает стремлением передать дегуманизацию и грубую материальность сцены; в качестве стилистических ориентиров он называет прозу Шаламова и Маккарти.
Некоторые решения могут показаться спорными: так, «женихи» Пенелопы иногда переведены как «ухажёры», а «крылатое слово» — как «оперенное слово». Часть критиков обращала внимание на такие замены, но и сторонники перевода считают, что в целом он удачно оживляет мир Гомера для современного читателя.
Кинематографичность и образность
Одно из сильных качеств перевода — усиленная образность и «кинематографичность». Там, где прежние переводы нередко загромождали текст гекзаметром и архаизмами, Стариковский позволяет читателю остановиться на вещах и местах: резной колышек кровати Телемаха, груды листьев, в которые зарывается Одиссей, ночное «винноцветное море», средиземноморский лес или дистопический остров циклопов — всё это в новом переводе ощущается более осязаемо.
Благодаря этим решениям «Одиссея», не утратив эпического размаха и глубины, получает шанс стать доступной и притягательной для нового поколения русскоязычных читателей.
«Гомеровская эмоциональная невовлечённость, вся тональность оригинала гораздо ближе к прозе Шаламова, Камю или Маккарти, чем к тому, что мы привыкли считать русской „Одиссеей“» — такой примерного рода оценку приводит критик, отмечая решимость переводчика уйти от сентиментальности.
В целом перевод Стариковского — не отрицание значимости прежних работ, а иной способ обращения с текстом: уважительный к оригиналу, но ориентированный на современного читателя и на читательский опыт XXI века.
Алекс Месропов
